Иня →

Санкт-Петербург

Дорогая Лёля. Прости меня за написанное. И делаемое.

Всё очень плохо. Мы рассекаем по сёлам Алтая, и паника моя вот-вот достигнет экстремума. Я жду подходящего момента сказать о том, что надо возвращаться. Свалить всё на беса, на психику, на горный воздух.

Ещё больше я жду, что Люба сама это первая предложит. Но она ведёт себя, как психопатка. Я изредка на неё поглядываю, а у неё лицо, словно она совсем не волнуется. Хотя по её лицу с самого начала ничего невозможно было понять. Моментов было предостаточно — и всё мимо.

Может, она и правда немного того? Я слышал, неумение выражать эмоции — плохой признак. Может, она тоже поджидает момент? Только не раскаяться, а зарубить меня лопатой без свидетелей. С этим вот её непроницаемым лицом. Хотя я был бы и не против.

Мы подытожили всё, что вспомнили, о дедовском доме. Одноэтажный, крайний. Выкрашенный «в цвета природы». Что это за цвета — хрен его знает. Но благодаря им он невидимый. А ещё есть ящик почтовый необычный. И сарай. Как думаешь, Лёля, найдём?

Знаешь, тут так много сёл, а в них так много заброшенных домов. Отыскать наш было бы трудно, даже не будь он выдумкой. Но мы продолжаем искать невидимый дом. Я иногда на себя со стороны смотрю и думаю: как? Как вообще всё это может происходить со мной? Это не я, это кто-то ещё. Слава, которого я не знаю.

Хорошо, здесь хотя бы красиво. На красоту постоянно отвлекаешься. Лё, тут так красиво, что у меня дух захватывает, и мысли сразу исчезают. Я видел упрямство, с которым не смешиваются бирюзовая Чуя и сизая Катунь. Я видел снег, превративший вершины гор в политые глазурью пасхальные куличи.

Я видел подвесные мосты, развалюхи, пронзённые молодыми деревцами, и ели, наряженные кедровыми шишками. Их собирают и продают на каждом серпантине, и я щёлкаю, щёлкаю кедровые орешки и никак не могу остановиться.

И вспоминаю, как ты так же тревожно кусала ногти и не могла остановиться, а я не понимал, почему.