Верх-Уймон →

Санкт-Петербург

Вчера Люба пришла ко мне, вся такая красивая, в платье красном. Говорит, ты не помнишь, но мы в нём познакомились. Я усмехнулся. Помню. Ещё как помню.
Она пришла, сбросила его, по-идиотски так, словно в бразильском сериале, и говорит: «Ну давай. Ты ж поэтому всё ещё не уехал».

Лёля. Я сделал глупость.

Не в этот раз, нет. Давно. После вечера с краской. В белой комнате, которую мы с тех пор обходим стороной. И я бы никогда не признался тебе в этом, если бы была такая возможность. Если бы это случилось по пьяни, по глупости, по какой-то абсолютно неважной причине.

Но это случилось, потому что мне хотелось обнять её, прижать. Поцеловать. А потом спать на одной стороне кровати, мучаясь от жары. Отказаться от одеяла в угоду близости друг друга. Без одеяла замёрзнуть. И так всю ночь. То жарко, то холодно. Не выспаться, но проснутся счастливым.

Но тогда мне не хотелось просыпаться. Последнее время я знаю наперёд, никакого счастья не будет. Будет плохо. Знаю заранее и всё равно делаю.

Я проснулся ночью и пошёл отмечать твой день рождения. Я не знал, что ещё делать, Лёля. Вернее, что можно уже сделать, предав сразу двух самых дорогих сердцу людей?

Но когда она сегодня стояла передо мной и говорила мерзкие вещи, я не сдержался. Мне было трудно дышать. Её ядовитые слова будто вытеснили весь воздух из комнаты. Она ведь так не думает. Она не имеет права быть такой жестокой. Она не имеет права притворяться дурой!

Я рассмеялся. Похвалил её. Угробить три месяца жизни только на то, чтоб её трахнуть, — не каждая женщина столь высокого о себе мнения.

Лёля, вот и всё. Всё было напрасно. С самого начала.

Прости меня.
Потому что я не могу.